Неточные совпадения
П.А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант
не мешает быть и тонким критиком) заметил нам,
что сие исключение, может быть и выгодное
для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным.
«
Не влюблена ль она?» — «В кого же?
Буянов сватался: отказ.
Ивану Петушкову — тоже.
Гусар Пыхтин гостил у нас;
Уж как он Танею прельщался,
Как мелким бесом рассыпался!
Я думала: пойдет авось;
Куда! и снова дело врозь». —
«
Что ж, матушка? за
чем же стало?
В Москву, на ярманку невест!
Там, слышно, много праздных мест» —
«Ох, мой отец! доходу мало». —
«Довольно
для одной зимы,
Не то уж дам хоть я взаймы».
Случайно вас когда-то встретя,
В вас искру нежности заметя,
Я ей поверить
не посмел:
Привычке милой
не дал ходу;
Свою постылую свободу
Я потерять
не захотел.
Еще одно нас разлучило…
Несчастной жертвой Ленский пал…
Ото всего,
что сердцу мило,
Тогда я сердце оторвал;
Чужой
для всех, ничем
не связан,
Я думал: вольность и покой
Замена счастью. Боже мой!
Как я ошибся, как наказан…
Высокой страсти
не имея
Для звуков жизни
не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И
чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его
не мог
И земли отдавал в залог.
Во дни веселий и желаний
Я был от балов без ума:
Верней нет места
для признаний
И
для вручения письма.
О вы, почтенные супруги!
Вам предложу свои услуги;
Прошу мою заметить речь:
Я вас хочу предостеречь.
Вы также, маменьки, построже
За дочерьми смотрите вслед:
Держите прямо свой лорнет!
Не то…
не то, избави Боже!
Я это потому пишу,
Что уж давно я
не грешу.
Прости ж и ты, мой спутник странный,
И ты, мой верный идеал,
И ты, живой и постоянный,
Хоть малый труд. Я с вами знал
Всё,
что завидно
для поэта:
Забвенье жизни в бурях света,
Беседу сладкую друзей.
Промчалось много, много дней
С тех пор, как юная Татьяна
И с ней Онегин в смутном сне
Явилися впервые мне —
И даль свободного романа
Я сквозь магический кристалл
Еще
не ясно различал.
Как их писали в мощны годы,
Как было встарь заведено…»
— Одни торжественные оды!
И, полно, друг;
не всё ль равно?
Припомни,
что сказал сатирик!
«Чужого толка» хитрый лирик
Ужели
для тебя сносней
Унылых наших рифмачей? —
«Но всё в элегии ничтожно;
Пустая цель ее жалка;
Меж тем цель оды высока
И благородна…» Тут бы можно
Поспорить нам, но я молчу:
Два века ссорить
не хочу.
Тентетникову показалось,
что с самого дня приезда их генерал стал к нему как-то холоднее, почти
не замечал его и обращался как с лицом бессловесным или с чиновником, употребляемым
для переписки, самым мелким.
— Ах, батюшка! ах, благодетель мой! — вскрикнул Плюшкин,
не замечая от радости,
что у него из носа выглянул весьма некартинно табак, на образец густого кофия, и полы халата, раскрывшись, показали платье,
не весьма приличное
для рассматриванья.
За столом,
для лучшего вида, рассадил всех по росту, а
не по уму, так
что ослам доставались лучшие куски, умным — оглодки.
— Мне совестно наложить на вас такую неприятную комиссию, потому
что одно изъяснение с таким человеком
для меня уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать,
что он из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в Петербурге, вышел кое-как в люди, женившись там на чьей-то побочной дочери, и заважничал. Задает здесь тоны. Да у нас в губернии, слава богу, народ живет
не глупый: мода нам
не указ, а Петербург —
не церковь.
Чичиков объяснил ей,
что эта бумага
не такого рода,
что она назначена
для совершения крепостей, а
не для просьб.
— А дело, по-настоящему, вздор. У него нет достаточно земли, — ну, он и захватил чужую пустошь, то есть он рассчитывал,
что она
не нужна, и о ней хозяева <забыли>, а у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать лучше другими лучшими землями,
чем отдать ее. Обычай
для меня — святыня.
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты:
что он
не значащий червь мира сего и
не достоин того, чтобы много о нем заботились,
что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и
что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место
для жительства, и
что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
Но дамы, кажется,
не хотели оставить его так скоро; каждая внутренне решилась употребить всевозможные орудия, столь опасные
для сердец наших, и пустить в ход все,
что было лучшего.
Несмотря, однако ж, на такую размолвку, гость и хозяин поужинали вместе, хотя на этот раз
не стояло на столе никаких вин с затейливыми именами. Торчала одна только бутылка с каким-то кипрским, которое было то,
что называют кислятина во всех отношениях. После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его в боковую комнату, где была приготовлена
для него постель...
— Нет, я вас
не отпущу. В два часа,
не более, вы будете удовлетворены во всем. Дело ваше я поручу теперь особенному человеку, который только
что окончил университетский курс. Посидите у меня в библиотеке. Тут все,
что для вас нужно: книги, бумага, перья, карандаши — все. Пользуйтесь, пользуйтесь всем — вы господин.
Самосвистов явился в качестве распорядителя: выбранил поставленных часовых за то,
что небдительно смотрели, приказал приставить еще лишних солдат
для усиленья присмотра, взял
не только шкатулку, но отобрал даже все такие бумаги, которые могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова; связал все это вместе, запечатал и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Чичикову, в виде необходимых ночных и спальных вещей, так
что Чичиков, вместе с бумагами, получил даже и все теплое,
что нужно было
для покрытия бренного его тела.
— Я сама тоже… Право, как вообразишь, до
чего иногда доходит мода… ни на
что не похоже! Я выпросила у сестры выкройку нарочно
для смеху; Меланья моя принялась шить.
— Я уж знала это: там все хорошая работа. Третьего года сестра моя привезла оттуда теплые сапожки
для детей: такой прочный товар, до сих пор носится. Ахти, сколько у тебя тут гербовой бумаги! — продолжала она, заглянувши к нему в шкатулку. И в самом деле, гербовой бумаги было там немало. — Хоть бы мне листок подарил! а у меня такой недостаток; случится в суд просьбу подать, а и
не на
чем.
— Да как сказать — куда? Еду я покуда
не столько по своей надобности, сколько по надобности другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников… Конечно, родственники родственниками, но отчасти, так сказать, и
для самого себя; ибо видеть свет, коловращенье людей — кто
что ни говори, есть как бы живая книга, вторая наука.
— Да ведь этим нечего останавливаться,
что теперь
не надобны писаря: после будет надобность. Работать нужно
для потомства.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу,
не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых
не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве,
что и
не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто
не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем
не наделят, разве из патриотизма выстроят
для себя на даче избу в русском вкусе.
— Да я и строений
для этого
не строю; у меня нет зданий с колоннами да фронтонами. Мастеров я
не выписываю из-за границы. А уж крестьян от хлебопашества ни за
что не оторву. На фабриках у меня работают только в голодный год, всё пришлые, из-за куска хлеба. Этаких фабрик наберется много. Рассмотри только попристальнее свое хозяйство, то увидишь — всякая тряпка пойдет в дело, всякая дрянь даст доход, так
что после отталкиваешь только да говоришь:
не нужно.
— А, нет! — сказал Чичиков. — Мы напишем,
что они живы, так, как стоит действительно в ревизской сказке. Я привык ни в
чем не отступать от гражданских законов, хотя за это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность
для меня дело священное, закон — я немею пред законом.
Инспектор врачебной управы вдруг побледнел; ему представилось бог знает
что:
не разумеются ли под словом «мертвые души» больные, умершие в значительном количестве в лазаретах и в других местах от повальной горячки, против которой
не было взято надлежащих мер, и
что Чичиков
не есть ли подосланный чиновник из канцелярии генерал-губернатора
для произведения тайного следствия.
…
что и
для вас самих будет очень выгодно перевесть, например, на мое имя всех умерших душ, какие по сказкам последней ревизии числятся в имениях ваших, так, чтобы я за них платил подати. А чтобы
не подать какого соблазна, то передачу эту вы совершите посредством купчей крепости, как бы эти души были живые.
Губернаторша произнесла несколько ласковым и лукавым голосом с приятным потряхиванием головы: «А, Павел Иванович, так вот как вы!..» В точности
не могу передать слов губернаторши, но было сказано что-то исполненное большой любезности, в том духе, в котором изъясняются дамы и кавалеры в повестях наших светских писателей, охотников описывать гостиные и похвалиться знанием высшего тона, в духе того,
что «неужели овладели так вашим сердцем,
что в нем нет более ни места, ни самого тесного уголка
для безжалостно позабытых вами».
У него уж набралось бы опять, да он говорит: «Нет, Афанасий Иванович, [То есть Васильевич.] служу я теперь уж
не себе и <
не>
для себя, а потому,
что Бог так <судил>.
Иногда случается человеку во сне увидеть что-то подобное, и с тех пор он уже во всю жизнь свою грезит этим сновиденьем, действительность
для него пропадает навсегда, и он решительно ни на
что не годится.
Так проводили жизнь два обитателя мирного уголка, которые нежданно, как из окошка, выглянули в конце нашей поэмы, выглянули
для того, чтобы отвечать скромно на обвиненье со стороны некоторых горячих патриотов, до времени покойно занимающихся какой-нибудь философией или приращениями на счет сумм нежно любимого ими отечества, думающих
не о том, чтобы
не делать дурного, а о том, чтобы только
не говорили,
что они делают дурное.
Родственники, конечно, родственниками, но отчасти, так сказать, и
для самого себя; потому
что, точно,
не говоря уже о пользе, которая может быть в геморроидальном отношенье, одно уже то, чтоб увидать свет, коловращенье людей… кто
что ни говори, есть, так сказать, живая книга, та же наука.
Для пополнения картины
не было недостатка в петухе, предвозвестнике переменчивой погоды, который, несмотря на то
что голова продолблена была до самого мозгу носами других петухов по известным делам волокитства, горланил очень громко и даже похлопывал крыльями, обдерганными, как старые рогожки.
— Вот говорит пословица: «
Для друга семь верст
не околица!» — говорил он, снимая картуз. — Прохожу мимо, вижу свет в окне, дай, думаю себе, зайду, верно,
не спит. А! вот хорошо,
что у тебя на столе чай, выпью с удовольствием чашечку: сегодня за обедом объелся всякой дряни, чувствую,
что уж начинается в желудке возня. Прикажи-ка мне набить трубку! Где твоя трубка?
— О, это справедливо, это совершенно справедливо! — прервал Чичиков. —
Что все сокровища тогда в мире! «
Не имей денег, имей хороших людей
для обращения», — сказал один мудрец.
Подать что-нибудь может всякий, и
для этого
не стоит заводить особого сословья;
что будто русский человек по тех пор только хорош, и расторопен, и красив, и развязен, и много работает, покуда он ходит в рубашке и зипуне, но
что, как только заберется в немецкий сертук — станет и неуклюж, и некрасив, и нерасторопен, и лентяй.
«Экой скверный барин! — думал про себя Селифан. — Я еще
не видал такого барина. То есть плюнуть бы ему за это! Ты лучше человеку
не дай есть, а коня ты должен накормить, потому
что конь любит овес. Это его продовольство:
что, примером, нам кошт, то
для него овес, он его продовольство».
Во всех отношениях приятная дама вспомнила,
что выкройка
для модного платья еще
не находится в ее руках, а просто приятная дама смекнула,
что она еще
не успела выведать никаких подробностей насчет открытия, сделанного ее искреннею приятельницею, и потому мир последовал очень скоро.
— Покажите мне сукна средних цен, — раздался позади голос, показавшийся Чичикову знакомым. Он оборотился: это был Хлобуев. По всему видно было,
что он покупал сукно
не для прихоти, потому
что сертучок был больно протерт.
Все это произвело ропот, особенно когда новый начальник, точно как наперекор своему предместнику, объявил,
что для него ум и хорошие успехи в науках ничего
не значат,
что он смотрит только на поведенье,
что если человек и плохо учится, но хорошо ведет себя, он предпочтет его умнику.
Видно было,
что хозяин приходил в дом только отдохнуть, а
не то чтобы жить в нем;
что для обдумыванья своих планов и мыслей ему
не надобно было кабинета с пружинными креслами и всякими покойными удобствами и
что жизнь его заключалась
не в очаровательных грезах у пылающего камина, но прямо в деле.
Даже
не происходило в продолжение трех месяцев ничего такого,
что называют в столицах комеражами, [Комеражи (от фр. le commeragé) — сплетни.]
что, как известно,
для города то же,
что своевременный подвоз съестных припасов.
— Ну, расспросите у него, вы увидите,
что… [В рукописи четыре слова
не разобрано.] Это всезнай, такой всезнай, какого вы нигде
не найдете. Он мало того
что знает, какую почву
что любит, знает, какое соседство
для кого нужно, поблизости какого леса нужно сеять какой хлеб. У нас у всех земля трескается от засух, а у него нет. Он рассчитает, насколько нужно влажности, столько и дерева разведет; у него все играет две-три роли: лес лесом, а полю удобренье от листьев да от тени. И это во всем так.
Многие были
не без образования: председатель палаты знал наизусть «Людмилу» Жуковского, которая еще была тогда непростывшею новостию, и мастерски читал многие места, особенно: «Бор заснул, долина спит», и слово «чу!» так,
что в самом деле виделось, как будто долина спит;
для большего сходства он даже в это время зажмуривал глаза.
Казалось, гость был
для нее в диковинку, потому
что она обсмотрела
не только его, но и Селифана, и лошадей, начиная с хвоста и до морды.
Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем, и вовсе
не было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять, как устроен этот смертный: как бы ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя бы именно
для того только, чтобы сказать: «Посмотрите, какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «Да это совершенно пошлая ложь,
не стоящая никакого внимания!» — и вслед за тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «Какая пошлая ложь!» И это непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни есть, наговорятся непременно досыта и потом признают,
что это
не стоит внимания и
не достойно, чтобы о нем говорить.
— Уму непостижимо! — сказал он, приходя немного в себя. — Каменеет мысль от страха. Изумляются мудрости промысла в рассматриванье букашки;
для меня более изумительно то,
что в руках смертного могут обращаться такие громадные суммы! Позвольте предложить вам вопрос насчет одного обстоятельства; скажите, ведь это, разумеется, вначале приобретено
не без греха?
Одна очень любезная дама, — которая приехала вовсе
не с тем чтобы танцевать, по причине приключившегося, как сама выразилась, небольшого инкомодите [Инкомодитé (от фр. l’incommоdité) — здесь: нездоровье.] в виде горошинки на правой ноге, вследствие
чего должна была даже надеть плисовые сапоги, —
не вытерпела, однако же, и сделала несколько кругов в плисовых сапогах,
для того именно, чтобы почтмейстерша
не забрала в самом деле слишком много себе в голову.
— Нет, я спросил
не для каких-либо, а потому только,
что интересуюсь познанием всякого рода мест, — отвечал на это Чичиков.
— Извольте, чтоб
не претендовали на меня,
что дорого запрашиваю и
не хочу сделать вам никакого одолжения, извольте — по семидесяти пяти рублей за душу, только ассигнациями, право, только
для знакомства!